Тридцать пять лет назад состоялся последний партийный съезд коммунистов Советского Союза.
«Давайте, товарищи, работать! Мы вступили в самую ответственную фазу перестройки, на очереди — крупнейшие реформы…» Эти заключительные слова последнего выступления последнего генсека КПСС на ее последнем, XXVIII съезде (2-13 июля 1990 года), прозвучавшие 35 лет назад, сегодня вызывают лишь иронию: работать «товарищам» оставалось совсем недолго, чуть больше года. И тем не менее этот съезд, который, казалось бы, собрал политических банкротов, проигравших страну и общественный строй, вполне можно назвать «съездом победителей».
И это уже без всякой иронии. Ранее такое же название — «съезд победителей» — получил XVII съезд партии (26 января — 10 февраля 1934 года). Здесь история демонстрирует поистине злую иронию: из 1966 делегатов того съезда 1103 были репрессированы в годы Большого террора, 848 из них расстреляны. Из 139 избранных членов и кандидатов в члены ЦК арестованы и расстреляны 98 человек. Поэтому более точное название того форума — «съезд расстрелянных».
Партийная «гвардия» была фактически уничтожена на две трети, однако сама партия и созданное ею государство выстояли. Масштабные репрессии, как ни парадоксально, лишь усилили режим. Это объясняется просто: ключевым элементом, цементировавшим государственно-политическую основу, был страх, а его невозможно «испортить маслом». Больше крови — крепче режим.
Спустя полвека ситуация кардинально изменилась: государство развалилось, а дела у партийной «гвардии» не только не ухудшились, но у значительной ее части стали несравненно лучше. Потеряв страну, большинство «гвардейцев» сохранили свою власть. Однако это стало очевидным гораздо позже. Летом 1990 года многие партийные функционеры лишь предчувствовали надвигающуюся катастрофу, и их предчувствия, как выяснилось, были абсолютно верными.
«Появились признаки агонии»
«Впереди маячил XXVIII съезд, — описывал, например, свои ощущения накануне форума «архитектор перестройки» Александр Яковлев (на тот момент — член Политбюро, секретарь ЦК КПСС) в опубликованных много лет спустя мемуарах. — Настроение было ужасное. Появились признаки агонии и этой власти». Яковлев дал, пожалуй, самую точную и яркую характеристику последнему съезду КПСС.
«Он (XXVIII съезд) разительно отличался от других: был бурным, похожим на пьяного мужика, заблудившегося на пути к дому, — писал Александр Николаевич. — Падает, поднимается, снова ползет и все время матерится. Всех понесло к микрофонам и на трибуну. Активность невероятная, как если бы хотели отомстить самим себе за 70 лет страха и молчания. Конечно же было немало и здравых, умных выступлений, но они глушились топотом двуногих особей. Иными словами, активизировались оба крыла в партии – реакционное и демократическое».
Все верно: «больной» был крайне раскован, активен, но впечатление выздоравливающего отнюдь не производил. Его активность скорее пугала, нежели обнадеживала. Ну, тех, кто за «больного» переживал и еще надеялся на то, что он оклемается.
Последний съезд КПСС стал первым за многие десятилетия, который проходил не по заранее написанному сценарию, на котором развернулась реальная политическая борьба. По уровню демократии он превзошел не только предыдущие, но, пожалуй, и все последующие съезды отечественных системных партий. И большинства несистемных. Об этом свидетельствует уже самое начало XXVIII съезда. Сцену, разыгравшуюся в первые его минуты, на нынешних чинных партсобраниях представить себе совершенно невозможно.
После того, как Михаил Горбачев открыл съезд и предложил обсудить вопрос о составе президиума, слово взял делегат Владимир Блудов, помощник начальника участка шахты «Кадыкчанская» (Магаданская область), и попросил поставить на голосование следующее предложение: «Объявить отставку ЦК КПСС во главе с Политбюро и не избирать их в члены руководящих органов съезда за развал работы по выполнению Продовольственной программы, решений XXVII съезда КПСС и XIX партконференции. Персональную оценку каждому секретарю ЦК, члену Политбюро дать на съезде».
И наглеца не выгнали из зала. «К этому вопросу мы еще вернемся, — спокойно отреагировал Горбачев. — А сейчас будем продолжать работать по программе». И действительно вернулись. «Бунтарь» Блудов еще несколько раз выступил на съезде, продолжая настаивать на своем предложении, и частично своего добился: было решено заслушать персональные отчеты членов Политбюро и секретарей ЦК.
«Эта тема стала, по существу, основным сюжетом всей первой части съездовской дискуссии, — вспоминал Горбачев. — Фундаменталистам, горевшим желанием «размазать по стене» тех, в ком они видели виновников своего отстранения от власти, удалось настоять на «отчетах»… Но они не смогли навязать выставления оценок — унизительной процедуры, которая задумывалась как способ «публичной порки» деятелей реформаторского направления».
Между Гитлером и Горбачевым
Основной мишенью для «фундаменталистов» стал, естественно, Яковлев. Впрочем, критика в его адрес шла и со стороны делегатов, которых трудно было отнести к консервативному лагерю.
Царившую на съезде атмосферу и его эмоциональный накал хорошо иллюстрируют вопросы, заданные «архитектору перестройки» Александром Лебедем, будущим секретарем Совбеза России, будущим губернатором Красноярского края: «Александр Николаевич! В природе существует неопубликованная книга «Мое видение марксизма». Автор вы. Как понимать ваше выражение, что за ее опубликование вы будете «повешены на первой осине», и кто вешатели? Вами объявлены Кунаев, Алиев и иже с ними жертвами режима, несчастными людьми. Как вы смотрите на то, чтобы в этот ряд поместить товарища Брежнева? И вообще сколько у вас лиц, Александр Николаевич?»
Однако сделать Яковлева «мальчиком для битья» у его оппонентов не получилось: «архитектор перестройки» умело парировал удары, а временами переходил в жесткие контратаки. «На съезде распространяется ксерокопия статьи из газетенки «Русский голос», продающейся, кстати, в московских киосках, — говорил он с трибуны съезда 9 июля 1990 года. — В ней призывы: «Нам нужен новый Гитлер, а не Горбачев. Нужен срочно военный переворот. В Сибири у нас еще много неосвоенных мест, ожидающих своих энтузиастов, проваливших дело перестройки». Упоминается и моя фамилия… Я хотел бы сказать организаторам этой скоординированной кампании, тем, кто стоит за этим: укоротить мою жизнь вы можете, но заставить замолчать — никогда!»
Процитированная Яковлевым статья довольно точно передает дилемму, стоявшую в тот момент перед партией и страной: это был выбор между Гитлером, то есть диктатурой, и Горбачевым, то есть дальнейшей демократизацией со все более отчетливой перспективой распада. Правда, сам Горбачев до конца своей жизни верил в возможность третьего пути — демократизации без распада. И категорически отвергал предлагаемый некоторыми мыслителями того времени сценарий реформ «под надежным щитом сильной авторитарной власти».
«Мы отнюдь не были простаками, чтобы не понимать, что нельзя проводить сколько-нибудь существенные преобразования, не имея в руках рычагов власти, способности преодолеть неизбежное противодействие задуманным реформам, — писал Горбачев. — Расчет тогда был сделан на то, что «щит», необходимый для реализации реформаторских замыслов, будет обеспечен постепенным переходом власти из рук партийного в руки выборного государственного руководства, фигурально выражаясь — со Старой площади в Кремль…
Мы видели в перестройке не насильственную революцию, а мирный процесс реформ, исключающий катаклизмы и связанные с ним разрушения производительных сил общества, бедствия и страдания людей. Требуется величайшее искусство, чтобы оптимально выбрать момент передачи власти… К величайшему сожалению, нам не удалось завершить эту решающую операцию в оптимальный момент».
Был ли этот замысел заведомо утопичным? Вопрос философский. «Все возможно на этом свете», — писал Михаил Горбачев, отвечая на другой, но очень тесно связанный с этим вопрос — о возможности реформирования КПСС. И спорить с этим сложно: политика — не математика. Точного предела возможного в данной области установить не получится. Но случилось то, что случилось: крах и страны, и партии, и реформ. Включая реформы политические.
Уровень политических свобод, достигнутый в СССР на момент его распада, ни в одном «осколке империи» превзойти не удалось, а в большинстве «осколков» произошел существенный откат назад. Кое-где — в Средней Азии, например, — откатились даже не «в эпоху развитого социализма», а намного дальше, в «развитой феодализм».
Формально, впрочем, съезд завершился победой Горбачева и проводимого им курса. На выборах генерального секретаря за него проголосовало 3411 делегатов съезда, против — 1116. Да, далеко не единогласно. Но, учитывая, что выборы на сей раз были абсолютно свободными, несрежиссированными, совсем неплохой результат. Единственный соперник Горбачева, секретарь Киселевского горкома КПСС (Кемеровская область) Теймураз Авалиани, набрал почти в семь раз меньше — 501 голос.
Партия вничью
Кстати, такие выборы в партии тоже первыми: до сих пор генсек избирался, точнее утверждался, новым составом Центрального комитета на первом пленуме ЦК, собиравшемся после очередного партийного съезда. Горбачев откровенно рассказал в своих мемуарах, почему решил сломать традицию: «Чтобы он (генеральный секретарь) уверенно себя чувствовал, его должны избирать сами представители коммунистов, делегаты съезда. Тем самым сводилась к минимуму возможность для всяких «дворцовых переворотов» в партии».
Но в итоге победа оказалась иллюзорной, мнимой. Что, судя по всему, понимал и сам Горбачев. «Нам удалось отстоять перестроечную линию, подтвердить взятый курс, в том числе на рыночные реформы, — подводил он итоги съезда в своих воспоминаниях. — Но одновременно произошла консолидация ортодоксов, получивших опору в руководстве Компартии России. Да и среди членов Политбюро, секретарей ЦК КПСС оказалось немало людей с традиционными партийно-консервативными взглядами».
По существу, схватка между консерваторами и реформаторами окончилась вничью. С этой точки зрения результат съезда оказался нулевым: ни нашим, ни вашим. Что выразилось в том числе в кадровых решениях: ЦК и, соответственно, Политбюро одновременно покинули Александр Яковлев, олицетворявший либеральное начало в руководстве партии, и Егор Лигачев, знаменосец ортодоксального крыла.
Но главная проблема партии была не в этом. Проблема была в том, что КПСС и ее лидер стремительно теряли рычаги влияния на ситуацию в стране. Этот процесс шел с начала перестройки, все более ускоряясь. «Авторитет КПСС упал сразу же, как только ее перестали бояться, поверили, что господство партии больше не подкрепляется насилием», — объяснял природу этого явления Михаил Горбачев. А после принятия в марте 1990 года поправки к статье 6 Конституции СССР «декоммунизация» СССР приняла обвальный характер.
Для справки: согласно изначальному варианту шестой статьи, КПСС провозглашалась «руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций». В новой редакции статьи КПСС хотя и упоминалась, но ей уже не давалось никаких преимуществ перед другими политическими партиями и общественными организациями, получившими точно такие же права на «участие в выработке политики Советского государства, в управлении государственными и общественными делами».
«Монополии партии на абсолютную власть в стране был положен конец, — писал о значении этого шага Александр Яковлев. — Отныне КПСС могла действовать только в рамках Конституции и законодательства, наравне с другими партиями. И пусть соизмеримых соперников не оказалось, важен сам принцип. В юридическом и политическом отношениях КПСС совершила акт «отречения от престола»».
После этого для страны уже, в сущности, было неважно, кто кого побеждает в КПСС, — ортодоксы либералов или наоборот. Власть — а значит, и борьба за власть, — переместилась на другой уровень. Лакмусовой бумажкой, в полной мере показавшей изменившееся положение партии, стал август 1991 года. Горбачев не зря опасался дворцового переворота, но беда подкралась оттуда, откуда он ее совсем не ждал. Из других «дворцов».
Августовский тест
Вопреки распространенному мнению, никакой значимой роли в событиях путча партия не играла. Достаточно сказать, что среди членов ГКЧП не было ни одного члена Политбюро. Другой примечательный момент: путчисты лишили Горбачева президентских полномочий, обосновав это «невозможностью по состоянию здоровья» исполнения им своих обязанностей, однако на его полномочия как генерального секретаря ЦК КПСС никто не покушался.
На XXVIII съезде у генсека появился заместитель: им был избран Владимир Ивашко, занимавший до того пост председателя Верховного Совета УССР (преемником его в этой должности стал Леонид Кравчук). И «партийный вице-президент», в отличие от «светского», с формальной точки зрения Горбачева не предавал. Не пытался занять его кресло. Но и идти на помощь блокированному в Форосе лидеру партии тоже, мягко говоря, не спешил.
Начало путча застало Ивашко в 30 километрах от Москвы, в цековском санатории, где он поправлял здоровье после перенесенной незадолго до этого операции. Повод прервать восстановительные процедуры был вроде более чем серьезный, однако заместитель генерального секретаря решил продолжить реабилитацию. И что-то подсказывает, что дело было не только в состоянии здоровья.
Известно, что никто из членов ГКЧП со вторым человеком партии в эти дни не связывался, и он сам тоже никакой инициативы не проявлял. Ивашко вернулся в Москву лишь поздним утром 21 августа, на третий день путча, когда уже было ясно, что ГКЧП проиграл. И тут уже развил бурную деятельность. Позвонив Янаеву, номинальному вождю путчистов, замгенсека потребовал предоставить возможность встречи с Горбачевым. И в итоге ее получил: вылетел в Форос вместе с делегацией гэкачепистов, вернувшись ночью в Москву вместе с Горбачевым.
В тот же день, 21 августа, появилось заявление Секретариата ЦК КПСС, хотя не прямо, но осуждавшее действия ГКЧП: в документе говорилось о недопустимости «использования временных чрезвычайных полномочий для установления авторитарного режима, создания антиконституционных органов власти, попыток использования силы».
«О подготовке переворота ни я, ни подавляющее большинство моих товарищей по Секретариату ЦК ничего не знали», — уверял Ивашко в газетном интервью, данном осенью 1991 года. Партию эти оправдания, как известно, не спасли от запрета, однако и сам Ивашко, и большинство «товарищей по Секретариату» пережили эти суровые дни относительно благополучно. Из всей партийной верхушки аресту подвергся лишь секретарь ЦК, член Политбюро Олег Шенин.
Собственно, только Шенина и можно было обвинить в участии в перевороте. 19 августа 1991-го он разослал первым секретарям ЦК компартий союзных республик, руководителям крайкомов, обкомов и райкомов КПСС шифрограмму, в которой предписывалось принять меры «участия коммунистов в содействии Государственному комитету по чрезвычайному положению в СССР». При этом Шенин явно превысил свои полномочия: отправка документа, подписанного «Секретариат ЦК», была его единоличным решением, не согласованным с другими руководителями партийного аппарата.
Короче говоря, на тот момент партия уже была пятым колесом в телеге госуправления, никому, по большому счету, не нужным. Даже самим ее членам. Собственно, поэтому так легко и прошел запрет: никто из многомиллионной армии советских коммунистов — по состоянию на 1 января 1991 в КПСС состояли 16,5 миллиона человек — не вступился за «родную партию», не вышел протестовать на улицы.
Номенклатура меняет кожу
По сути, к тому времени партия превратилась в пустую оболочку, износившуюся «змеиную кожу», которую наиболее прозорливая часть партноменклатуры начала сбрасывать, не дожидаясь конца истории КПСС.
Имя партийного функционера-первопроходца, первым ощутившего, что партийный билет превращается из средства карьерного роста и/или сохранения власти в обузу, и решившего избавится от него, достоверно установить невозможно. Но если говорить, к примеру, о руководителях «братских» республик, то лавры первенства, судя по всему, принадлежат Арнольду Рюйтелю — председателю Верховного Совета Эстонии, будущему президент республики.
Из КПСС Рюйтель вышел, согласно биографическим источникам, еще в 1989 году. Причем был он совсем не рядовым коммунистом: на момент выхода являлся членом бюро ЦК Компартии Эстонии и Центральной ревизионной комиссии КПСС. Следующим, судя по всему, был Мирча Снегур — председатель Верховного Совета Молдавской ССР, будущий президент Республики Молдова (на момент выхода — секретарь ЦК КП МССР): его расставание с партией датируется июнем 1990 года.
Ну а третьим, посчитавшим партбилет лишним, стал председатель Верховного Совета РСФСР Борис Ельцин (на тот момент — член ЦК КПСС). Его выход был, пожалуй, самым громким и эффектным: о своем решении Ельцин объявил 12 июля 1990 года с трибуны XXVIII съезда.
